О ХАРМСЕ. (Николай Харджиев, Из последних записей)
публикация Михаила Мейлаха
в =Studi e scritti in memoria di Marzio Marzaduri a cura di Giovanni Pagani-Cesa e Ol’ga Obuchova. Padova: CLEUP, 2002. (Eurasiatica: Quaderni del Dipartimento di Studi Eurasiatici Universitа degli Studi Ca’ Foscari di Venezia. 66). P. 49-62.=
"Бортовой самопiсецъ..." выражает сердечную благодарность Владимиру Эрлю и - vash_pasha за предоставленные матърiалы.





Весна 1933 года. Хармс, Олейников и я идем к Заболоцкому праздновать его 30 летие. Несем скудные подарки — водку и красную икру. Проходим мимо витрины “закрытого распределителя”, где выставлена всякая снедь.
Олейников мечтательно произносит:
— Вот бы нас впустили туда на ночь...
“Мальчишник” у Заболоцкого. Его очень молоденькая жена Катя, собираясь идти ночевать к подруге, смотрит на нас неприязненно и задиристо. Своим вздорным поведением она отравила последние годы жизни Заболоцкого, который, к сожалению, был любящим мужем.
Когда она ушла, мы сразу повеселели. Пирушка нищих продолжалась до утра.
Говорили о стихах и еще больше о живописи.


Спорили отчаянно и в доказательство правоты лупили друг друга подушками.
Хармс, чтобы позлить друзей, упрямо повторял, что его любимейший художник — Каульбах.
Олейников пристально рассматривал хорошо ему известный рисунок Заболоцкого, висевший на стене: изображение бегущего слона. Заболоцкий недурно рисовал, его учителем, кратковременным, правда, был сам Филонов. Олейников:
— Я знаю, как называется ваш рисунок, Николой Алексеевич. “Чаяние”!

Но Заболоцкий даже не улыбнулся. Неизменно спокойный, он сдержанно поругивал Мандельштама:
— У Мандельштама есть только одна хорошая строка:
Лепешка медная с туманной переправы.
Выбор этот не случаен. Заболоцкий обнаружил у Мандельштама пластический образ, создать который мог бы сам. Олейников Мандельштама ненавидел и о том, кого презирал, говорил сквозь зубы:
— Ему, наверно, нравится Мандельштам...

Утром, после пирушки, решили пойти в Русский музей, чтобы закончить спор о живописи. Олейников похваливал работы ближайших учеников Венецианова, а Хармс восхищался их несравненным учителем. Кажется, Хармс первый обратил внимание на каких то посетителей в глубине смежного зала:
— Это что там за дрянь? — полюбопытствовал Олейников.
А это были мы, отраженные в большом зеркале, мало привлекательные после бессонной и пьяной ночи .







Хармс познакомил меня со всеми своими монстрами, которых называл “естественными мыслителями”. С Башиловым я часто встречался, когда жил у Хармса. Этот маленький человек неопределенного возраста искусно расписывал деревянные кубики, привлекавшие внимание ритмичным движением отвлеченных цветоформ. Кубики Башилова нравились всем, даже Малевичу.

Менее удачны были его портреты, натуралистичные и безжизненные. Он нарисовал Хармса и меня:
— Плохи наши портреты, — сказал Хармс. — Пусть из расстегнутой рубашки Николая Ивановича высовывается изба, а у меня на лбу нарисуй “кулатыш”.
Это заумное слово Хармс заимствовал из книжки о рисунках сумасшедших. Объяснить значение “кулатыша” он не мог, и Башилов нарисовал на лбу нечто вроде спичечной коробочки. Он пририсовал избу к мой рубашке, но оба портрета остались такими же безжизненными.

Башилов считал себя и лекарем. Он лечил слабоумных, заставляя их всасывать носом сливочное масло. Масло смягчало и без того размягченные их мозги. Как это ни странно, у Башилова были благодарные пациенты .

(прим. М.Мейлаха: О Башилове нам также рассказывал Я.Друскин, вспоминавший, в частности, его картину В ожидании ненастной погоды, на которой был изображен господин, ослепительным полднем сидящий на скамейке с зонтом в руках; схематичное изображение этой картины также находится среди бумаг Н.Харджиева в Амстердамском архиве. Я.Друскин, кроме того, вспоминал, как Башилов давал Хармсу советы в отношении его семейной жизни: “Ты, Даня, когда пришел с работы (sic!), — если есть что сказать, говори, а если нет — молчи”. Наконец, слушая радио, Башилов возмущался, полагая, что передают украденные у него мысли.)

Еще один монстр — безумный изобретатель. Он жил в огромной комнате (кажется, на Литейном), с огромными окнами витринами бывшего магазина, занавешенными тяжелыми черными тканями. В своей безвоздушной комнате изобретатель работал над каким то таинственным проектом, который, по словам Хармса, был основан на еще не известном динамическом принципе. Увидев Хармса, еще ничего не сказавшего, изобретатель начинал хохотать. Он считал Хармса даже не шутником, а шутом, который говорит только смешное. Вступить в беседу с этим хохочущим идиотом было невозможно. Все, что ни скажет Хармс, доводило его до смехового припадка.

Зато его подруга была безмолвна, как рыба. Она неприязненно смотрела на нас своими водянисто бесцветными глазами и ни разу не улыбнулась.

После визита к изобретателю состоялась встреча с художником Эйснером.
— Вам безусловно понравится одна из его картин, — сказал Хармс.
Худой и высокий, горбоносый и усатый, он имел сходство с Дон Кихотом. Но на нем была не кираса, а серая милицейская форма.
Он служил в милиции (в качестве художника!). Подобно изобретателю, он жил в огромной комнате, перегороженной старинными шкафами на отдельные уголки.

Он представил нас своей супруге, немолодой грузинке, с какой то жирной улыбкой на нарумяненном лице. На груди — гранатовое ожерелье, на пальцах — золотые кольца с изумрудами и сапфирами.
— Она очень сладострастна, — сказал Эйснер. Но супруга нисколько не обиделась и продолжала любезно улыбаться. Он любил игру слов и изрекал чудовищные каламбуры и слоговые перевертни: вместо “журфикс” — “фиржукс”.
В одном из полутемных уголков, за большим шкафом, ютился деревенский юнец, боявшийся людей. Эйснер хвалил его рисунки, замечательные, но однообразные. Он рисовал все деревянное — избы, бревна, заборы, рисовал не предметы, а, так сказать, их деревянность. Эйснера он явно ненавидел и прятался за шкафами, как неприрученный звереныш.

Эйснер гордился своими раритетами, одним из наиболее им ценимых была роскошная коробка, полученная одной из его родственниц на придворном балу по случаю коронации Александра II. В этой коробке еще доживали три конфеты 70 х годов XIX столетия.

Мы беседовали с Эйснером и о живописи. Он сказал, что находит большие колористические достоинства в испражнениях кошек и собак.
— Об этом я написал книгу, — сказал Эйснер. — Уверен, что мои наблюдения будут полезны всем художникам.
Однако, самому А.П. его наблюдения не помогли, все его картины были совершенно бездарны. Кроме одной: великолепное кресло с красной тканью, одиноко стоящее на пустынном морском берегу. Оно было таким же таинственным, как вещи в метафизических композициях великого Кирико.
Именно эту картину имел в виду Хармс.











Подобно всем обэриутам, Хармс считал Хлебникова своим “учителем”. Под текстом бурлескной поэмы Шаман и Венера Хармс записал: “Ничего более прекрасного я не читал”.
Я как то сказал Введенскому, что обэриуты происхождения аристократического, идущего от Маркизы Дезес Хлебникова. Александр Иванович усмехнулся и кивнул головой в знак согласия. Однако, в последние годы его отношение к Хлебникову стало более сдержанным. Он мне сказал, что Хлебников уже “отходит” в XIX век .
У Хармса возникло тяготение к “первозданному”, к произведениям, свободным он “книжной культуры”. Особенно восхищался он древнеегипетской Повестью о двух братьях:
— Так бы я хотел писать!








У Хармса был последователь Никандр Тювелев, писавший недурные стихи. Коренастый, сильный, красивый парень. Говорил, что хотел бы быть единственным в стране поэтом: тогда бы его все боготворили. Он был арестован и, по всей вероятности, расстрелян.













Хармс восхищался рассказом Федора Сологуба Маленький человек. Этот человек стал сокращаться в росте, выпив бокал магического вина, предназначенный им для его слишком рослой супруги. Но она, что то почуяв, незаметно переставила бокалы и сокращаться начал он.
Постепенно сократился настолько, что его уволили со службы. Он продолжал сокращаться, и тогда предприимчивая супруга продала его владельцу магазина.
В качестве рекламного гномика, на потеху прохожим, он сидел за оконным стеклом на очень маленьком стуле.
Наконец, он превратился в песчинку и исчез.
Этот замечательный рассказ был издан в немецком переводе, и я убежден, что его читал автор Метаморфозы. Кафка очень интересовался русской литературой .





Едва ли не больше, чем Кэролла, Хармс любил абсурдистские двустишия Эдварда Лира. В очень маленькой библиотеке Хармса было английское издание книги Лира с его рисунками. Помню стишок о тетушке из Корфу, умевшей летать. Взлетая, она доводила до обморока чувствительную племянницу.

Подобно всем обэриутам, Хармс рисовал. Он разрисовал стену своей комнаты, интересны были его рисунки на бумажном абажуре висящей лампы, рисунки тушью, по принципу мнимой симметрии. Хармс любил живопись, но его любовь к музыке была беспредельна. Букстехуде, Гендель, Бах, Моцарт — вот те, которых он обожал. Густым и приятным голосом он часто пел Lacrimosa. Почти ежедневно к нему приходил Я.Друскин, вдохновеннейший музыкант, по памяти игравший на фисгармонии творения исполинов XVIII века. Из современников Хармс ценил Шостаковича, особенно его оперу Нос, которая после нескольких спектаклей была “запрещена”.

Однажды Хармс повел Заболоцкого и меня в кино — смотреть Мозжухина в роли отца Сергия (по Толстому). Этот фильм был поставлен после Февральской революции. Хармса интересовал не актер (лучший того времени), а впервые и единственный раз показанный на экране ритуал посвящения в монашество, заставляющий новопринятого ползти к амвону. Не отсюда ли ползущая старуха в его повести?







Хармс не скрывал своего интереса к Мейринку. Весьма одобрительно говорил об одном из его рассказов (заглавие я, к сожалению, забыл). Но лучшим произведением Мейринка он считал роман Зеленое лицо, который прочел в оригинале .


Неистовая любовь Хармса к Гоголю в настоящее время общеизвестна.
А к Пушкину?
Однажды, желая узнать отношение Хармса к автору Медного всадника, я начал его “поносить”. Но Хармс резко прервал мою болтовню.

Хармс высоко ценил стихи А.К.Толстого и даже в слабых его вещах находил хорошие строки.
Одним из любимых авторов был Козьма Прутков. Особенно восхищался он сценой из трагедии Semi colon (Точка с запятой) Алексея Толстого, отсутствующей в цикле Козьмы Пруткова. В этой трагедии действующие лица ходят по окружности урыльника, в котором “плывет корабль на всех парусах”.

Хармс мне сказал, что обэриуты в начальный период проявляли некоторый интерес к стихам Пастернака, но это длилось недолго .

Хармс, Заблоцкий и я в гостях у Малевича .
Хорошая встреча была испорчена Заболоцким, который с оскорбительным благоразумием вздумал поучать Малевича, советуя ему приложить свое мастерство к общественно полезным сюжетам.
Очевидно, Николай Алексеевич уже подумывал о собственной перестройке.
Вскоре Хармс, коварно улыбаясь, мне сказал, что Заблоцкий собирается воспеть “челюскинцев”.

Мать Малевича Людвига Александровна подарила Хармсу и мне связанные ею шерстяные галстуки с супрематическим орнаментом. Мы не расставались с этими галстуками до тех пор, пока на них не появились дыры.

Людвига Александровна и ее старший сын Казимир очень любили друг друга. Почтительный сын, Малевич всегда представлял своих гостей матери. Но третья жена Малевича Наталья Андреевна Манченко старухи не любила и как бы не замечала ее присутствия. У добрейшей Людвиги Александровны был приятный грудной голос, хрипловатый и прокуренный. Она умерла в начале блокады.

Помню, быть может, не совсем точно, заключительную строку утраченного стихотворения Хармса:

А ноль — Божественное дело
Ноль — числовое колесо
Ноль это дух и это тело
Вода и лодка и весло .

Был у Хармса поразительный микро рассказ Бабушка и Николай, к сожалению, не сохранившийся. На протяжении всей вещи повторялись только две реплики (“Бабушка”, “Николай”), а интонация изменялась в зависимости от появления и исчезновения бабушки или Николая. Финал был трагичен: бабушка исчезла и больше не появлялась.





Хармс был лишен таланта. Он был гениален.






Хармс повел меня смотреть буддийский храм. Магическая архитектура этого храма так же чудесно вписалась в бледное приневское небо, как бирюзовый купол мечети и египетские сфинксы. Буддийским храмом, окруженным высоким досчатым забором, можно было полюбоваться только сквозь щели. Хармс посещал храм еще в то время, когда там жил настоятель лама. Он был выслан в Тибет.

И все таки нам показалось, что в опустевшем заколоченном храме обитает тайна .






В одну из последних наших встреч Хармс подарил мне Евангелие (“Дорогому НИХ от ДИХ”). Он сказал, что ничего более замечательного человечество не создавало.






Лето 1940 года. Ранним утром меня разбудил стук в окно. Смотрю и не верю своим глазам: за окном стоял улыбающийся Хармс. Такой лучистой улыбки я не видел ни у кого. Быть может, так улыбался Моцарт.
Почти безвыездно живший в Петербурге, он ехал куда то по какому то семейному делу и остался на сутки в Москве, чтобы повидаться со мною. Счастливое совпадение. Накануне я получил гонорар, поэтому вечером мы отправились пировать в “Националь”.
После утреннего чаепития он уехал. Прощаясь, сказал, что теперь будет ждать моего приезда на Надеждинскую. Но это была наша последняя встреча .

Геннадий Гоголюк
(фрагмент картины)

***

Имя Николая Ивановича Харджиева, уникального знатока и интерпретатора русского авангарда, близко знавшего едва ли не всех виднейших поэтов и художников XX столетия, который сам стал почти легендарной фигурой, вряд ли нуждается в пояснениях.
На протяжении всех трех десятилетий нашей дружбы Николай Иванович постоянно выказывал свою неприязнь к жанру мемуаров и всегда подчеркивал, что никогда, за редчайшими исключениями, не записывал разговоров со своими замечательными собеседниками, которые хранила его уникальная память, и что никогда не станет писать воспоминаний о встречах с ними.
В 1994 году Харджиевы переезжают в Амстердам. Блистательный собеседник, Николай Иванович, отрезанный сначала от мира, в котором с таким обаянием он проявлял свой дар общения, а потом изолированный своей женой Л.В.Чагой от и без того узкого круга друзей на западе; лишившийся любимых картин, проданных, чтобы купить дом в Амстердаме, и ценнейшей части архива, конфискованного московской таможней, тогда как остальная часть была получена в состоянии хаоса, разобраться в котором не было сил — в этом состоянии отъединенности от всего, что было ему дорого и что составляло содержание его жизни, он начинает писать заметки о близких или ценимых им людях. Неудивительно, что прежде всего он обратился к одному из самых дорогих для него персонажей — Даниилу Хармсу.
После гибели, одного за другим, Харджиева и Чаги от руки русской мафии в Амстердаме, его архив, не представлявший для нее коммерческого интереса, попал в амстердамский Стеделик музеум, где, знакомясь с ним, мы и нашли эти заметки, проливающие свет как нам представляется, не только на описываемых персонажей, но не в меньшей степени и на их автора.

Источник:

Studi e scritti in memoria di Marzio Marzaduri a cura di Giovanni Pagani-Cesa e Ol’ga Obuchova. Padova: CLEUP, 2002. (Eurasiatica: Quaderni del Dipartimento di Studi Eurasiatici Universitа degli Studi Ca’ Foscari di Venezia. 66). P. 49-62.


См. также по теме: Поэт Даниил Хармс, воспоминания В.Н.Петрова.